Показаны сообщения с ярлыком ВОПРОС=ОТВЕТ. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком ВОПРОС=ОТВЕТ. Показать все сообщения

Как похвалить ребенка?

Люди, занимающиеся воспитанием и обучением детей, родители должны иметь ввиду, что начинать любое дело надо с чувством успеха. Создание условий, вызывающих у детей ощущение радости поиска, преодоления, - особая задача для родителей.

Что такое - «сказать слово»?

Сказать - это, прежде всего, выдохнуть. Просто выдохнуть после вдоха, вбирая от мiрового пространства, умаляя разлитую в нём любовь. мiр был создан выдохом Божественной любви. Слово - это выдох, дающий имя вещи. Сказать слово значит поцеловать вещь (метафора эта заимствована у В. Розанова)
Это относится не ко всякому слову. «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься» (Мф. 12, 36-37). Праздное — пустое слово, не дающее плода или приносящее гнилой плод. Избежать пустого слова проще и труднее всего молчанием. В этом суть его как умного делания монахов. Молчание тесно связано с тремя уровнями молитвы, наивысшая из которых — сведение ума в сердце, состояние безмолвия, неизреченного блаженства, из недр которого рождается умное, несуетное слово.
Архимандрит Софроний (Сахаров) вслед за старцем Силуаном свидетельствует, что практикующие исихазм вовсе не держали рот на замке, как можно было бы подумать, но, сводя ум в сердце, говорили чрезвычайно мало, только в случае надобности, открытия верховных струн, притом так, чтобы каждое слово ронять собеседнику на самое дно души. Казалось бы, для этого нужно неплохо разбираться в психологии, но монахи её не знали, психологами их делала благодать. Работая с тонкими полями, энергиями любви, монашествующие во Христе просто не позволяли слову сказаться «как придётся», они исповедовали слово-оружие, слово прямого действия, точнее — прямого проникновения.
Коль исихазм (в переводе с греч. покой, безмолвие, отрешённость) — это молитвенное самоуглубление, постижение путей Господних через слово сокровенное, они верили, что всякое пустое слово — опасно, несёт гибель. Вырвавшись, оно уступает место соблазнам мiра сего, всасывает, как вакуум, черноту хаоса, разгерметизирует лад сознания, впутывая в него вихри и дисгармонию, холод внешнего мiра.
«Помни, — пишет святитель Феофан, — что ты, говоря, рождаешь слово, ты произнёс слово, и оно никогда уже не умрёт, но будет жить до Страшного Суда. Оно станет с тобою на Страшном Суде и будет за тебя или против тебя; от словес твоих оправдишися и от словес твоих осудишься. Значит, с каким страхом, как осторожно надо произносить каждое слово...»
Но то монахи, а как быть нам, мiрянам? Высокое общение в идеале протекает между двумя полярными установками: полным и всецелым безстраши-ем — и страхом Божиим. Не будет безстрашия перед земным — будут змеиные извивы, судороги и лукавство; не будет страха Господнего, но страха особого, в понимании благоговения, осторожности, веры в сугубую реальность слова — станешь сорить словами. Владыка Антоний (Сурожский) говорил: «Бояться Бога не значит страшиться Его. Страшатся рабы, страшатся люди подъяремные, боятся оскорбить своего властелина те, которым страшно от него получить наказание, и те, которые боятся лишиться награды. Но не таков сыновний, дочерний страх... Как страшно бывает огорчить дорогого нам человека, с каким трепетом мы думаем о том, что самый любимый нами человек может быть ранен словом, взглядом, поступком... Любимый человек — святыня для нас, и боимся мы, как бы эту святыню не осквернить, этого человека не унизить».
Святитель Григорий Палама пишет: «...Таинственное Божественное Присутствие... превосходит всякое понимание». Как бы то ни было, выход к тайне возможен лишь через общение, посредством общения — через ближних, через других. Красота речи даже лицо делает красивым — благодаря незаметным, но частым микровоздействиям на мимические мышцы.
Применительно к семейной жизни, чьё таинство приравнивается к монашескому, вправе говорить о микроклимате слова, о взращивании отношений через слово.
Филологи оперируют понятием перформатива — слова как действия. На одном полюсе этого понятия находится клятва, обет, присяга, на другом — проклятие, брань. Например, обет верности, данный во время Таинства Венчания, имеет силу прямого действия. Парадокс в том, что бранное слово, будучи словом-действием, есть перформатив навыворот — это слово-фикция, слово, которого не существует, которое можно заменить чем угодно: междометиями: «э-э-э», «м-м-м», шумом дождя, пощипыванием бородки. Нет таких ситуаций, таких жизненных обстоятельств, в которых дозволено было бы применять по отношению к другому бранное слово. Брань налагает на человека, на адресата тонкую плёнку, парализующую потенции, закупоривающую каналы, по которым проникает внутрь человеческого космоса Божественный свет.
Но не только от брани должна быть очищена речь. Она ещё обязана быть покрытой спасительным слоем культуры, как лаком, предохраняющим живопись от рассыхания. Раньше этому учили, это впитывалось с молоком матери. Академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв вспоминает, что ещё в начале XX века столичных детей специально обучали искусству держаться, вести беседы — за столом, в обществе; при этом ни о какой наигранности, неискренности не могло быть и речи — прививалось живое любопытство по отношению к другому человеку, любопытство, основанное на уважении и почитании свободы другого.
Нынче многие слова утеряны, от многих осталась только оболочка. Происходит интенсивное порабощение языка варваризмами: вместо «спасибо» («спаси Бог») или «благодарю» («дар во благо») говорят «сэнкс», а вместо «здравствуйте» (пожелания физического и духовного здоровья) — неокрашенное «привет». Как известно, слово несёт две функции: творческую и коммуникативную. Эта последняя способна крайне обедняться, до полной неспособности воплотиться. Живой человек осуществляет факт общения, книга осуществляет факт общения, но интернет — нет, sms — нет, icq— нет; напротив, эти явления представляют собой как раз мощное средство разобщения.
Здесь мы подходим к главной проблеме. Имеется диалектика языка — один его полюс расширительный, консервативный, обогащающий, стремящийся к ёмкому, но многомерному символу; другой — коммуникативная единица, уводящая к всеупрощающему моносмысловому знаку. Слово разрушается потому, что подобная функция работает на каком угодно материале, например на пунктуационных значках. Её деятельность лежит точно в поле визуального восприятия.
Речь не идёт уже о том, чтобы спасти культуру речи, а о том, чтобы по возможности сохранить саму речь, пластичную и гибкую, в которой есть своя красота. Она подвергается сильнейшему воздействию доязыковой — визуальной культуры. Происходит тотальная визуализация восприятия, которая может деградировать по шкале ценностей совершенно свободно, вплоть до наскальных рисунков. Уже в недалёком будущем люди столкнутся с тем, что им всё труднее будет выражать свои мысли и эмоции. Эмоциональная жизнь у людей вялая уже теперь, ей постоянно требуется электрошок в виде телепрограмм и газетных уток; что будет дальше, покажет время.
Спасение речи, гигиена её видится в чтении и перечитывании классической литературы.
Недавно, открыв — в который раз — пьесу Антона Павловича Чехова «Вишнёвый сад», я вдруг был изумлён её лексическим содержанием. Вся пьеса построена на словах простых, обиходных, но — высшей категории. Но главное, что дарит нам классическая литература, — энергоёмкость слова, которое, подобно впитавшей информацию губке, перерастает себя, делаясь незаменимым при общении, когда необходимо высказать самые тонкие, самые потаённые душевные переживания, делающие человека — человеком.
Владислав Петрович СИКАЛОВ, "Русский Дом"

«Мой друг невидимка!»

«Наш 4-летний сын сообщил недавно, что его лучший друг невидимка. Он, мол, конечно, любит и других своих друзей, но невидимка «самый лучший». Мы с мужем в панике: почему он вдруг это придумал? Семья Липских».

Не волнуйтесь понапрасну: это говорит лишь о том, что у вашего ребенка богатое воображение. А поскольку у него есть и другие, реальные друзья, значит он не одинок и невидимка «родился» не из страха одиночества. Психологи говорят, что вымышленные друзья помогают детям выразить свои чувства. Если, например, ребенок переживает из-за своего плохого поступка, он может ворчать на своего друга-невидимку, что тот все рассказал маме или папе. А когда ваш ребенок побаивается идти к стоматологу, например, разговор с невидимкой поможет ему справиться со стрессом.

Вот чего точно нельзя делать это высмеивать ребенка и его вымышленного друга: так вы лишитесь доверия со стороны малыша и потеряете родительский авторитет. Вместе с тем нужно строго разграничивать: где ваш ребенок, а где его вымышленный «друг-двойник», и никогда не обращаться к «хорошему двойнику» в присутствии малыша. Типа: «А ну-ка, невидимка, давай пойдем на улицу, пока этот капризуля часами застегивает свою куртку». Игра должна оставаться только игрой.


Умеем ли мы простить?

В Великий пост мы просим друг у друга прощение. Если мы не прощаем, то и Бог нам не простит. Вечером в храме накануне Великого поста мы подходим друг ко другу и говорим: «Простите меня». И слышим в ответ: «Бог простит. И меня простите». Свят этот чин, и святы эти слова.

Но мы сильно ошибаемся, если думаем, что исполнили всё, как надо, и теперь можем смело вместе с Церковью идти весь путь поста. Неслучайно все вечерние богослужения его будут заканчиваться этим постоянным испрашиванием прощения друг у друга. Как легко, думаем мы, и как красиво повторять эти, может быть, самые прекрасные на свете слова. Но все ли понимают, что это — страшная красота? И на самом деле ради неё, ради того, чтобы хотя бы в самой малой степени приобщиться ей, отважились мы начать сорокадневный пост? Хорошо, что Церковь помогает нам в этом, направляя одного к другому. Когда обидчик просит прощения, всё становится проще.
Но Христос не говорит, что мы должны прощать только тогда, когда у нас попросят прощения. Мы призваны прощать всегда, вне зависимости — просят или не просят у нас прощения. Мы должны прощать, не ожидая ничего в ответ от обидчика ни до, ни после. Господь говорит: «Делайте добро, не ожидая ничего» (Лк. 6, 35). Очень часто, когда приходит момент прощать, перед лицом другого стоят в ожидании. Не ждать ничего в ответ — труднее, но в этом всё христианство. Мы должны прощать, не выясняя, кто прав и кто виноват (когда начинают это выяснять, из ситуации прощения переходят в ситуацию осуждения).
Но как дать знать, что мы прощаем, когда у нас не просят прощения? Когда просят прощения, если мы уже простили в нашем сердце, легко ответить: «Бог простит. И я прощаю». Или.- «Ну что ты, не стоит больше об этом говорить». Но, когда не просят прощения, подойти к обидчику и сказать ему: «Я тебя прощаю» — это не прощение, а обвинение: «Ты негодяй, но я тебя прощаю». Как прощал Христос? На какое мы можем рассчитывать от Христа прощение и как нам у Христа этому изо дня в день учиться? Прежде чем исцелить расслабленного, Господь говорит ему: «Прощаются тебе твои грехи». Блуднице, изливающей на Его ноги драгоценное миро, Он не говорит ничего. Он обращается (в её присутствии) к хозяину дома Симону: «Ты видишь, как она переживает о своих прежних грехах, и потому любовь её велика». Он не говорит этой женщине: «Я тебя прощаю». Он говорит, что она уже прощена. Он говорит ей в то же время, что её любовь узнана и принята. Фарисеям, которые приводят к Нему жену, взятую в любодеянии, Он не отвечает ничего. Как если бы один только взгляд Его мог быть воспринят как осуждение, Он не поднимает глаз на неё. Он чертит на земле и молчит. И поскольку от Него продолжают требовать ответа, по-прежнему не глядя ни на обвинителей, ни на женщину, Он произносит Свои знаменитые слова, которые заставляют обвинителей уйти одного за другим: «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень». Он не поднимает взора ни на уходящих, ни на женщину. Затем, когда женщина не уходит, несмотря на то, что её обвинители исчезли, Он поднимает наконец глаза и смотрит на неё, может быть, так, как Он смотрел на богатого юношу, — с любовью. «Никто не обвиняет тебя?» — говорит Он. Как если бы Он сказал: «Ты видишь, ты не единственная грешница». И затем добавляет: «И Я не осуждаю тебя. Иди и больше не греши».
Закхей был такой же грешник, как блудница. И он тоже не мог первый бросить камень: он занимался вымогательством у народа и воровал у правительства, набивая карманы. Но ему очень хотелось увидеть Человека, о Котором столько все говорили и Который совершал чудеса. Он не стыдился своей жизни, своих поступков, не испытывал никаких угрызений совести, ни страха показаться смешным. Этот важный человек, всем известный налоговый инспектор, бежит перед толпой и вскарабкивается на дерево, потому что он хочет видеть Христа, и единственная для него возможность увидеть Его, поскольку он маленького роста, — взобраться на дерево. И Господь видит его, свесившегося с дерева. Господь смотрит на него. Он знает всё о Закхее. Всё, что он когда-либо сделал. Он смотрит на него. Он не говорит: «Я тебя пронзаю», но «Сегодня надобно Мне быть у тебя в доме». Только потом, позднее, когда Закхей в своём доме засвидетельствует своё покаяние и свою решимость воздать вчетверо тем, кого он обидел, и половину своего имения раздать нищим, — только после этого Господь произносит слова прощения: «Ныне пришло спасение дому сему».

На Кресте Господь не говорит разбойнику: «Я тебя прощаю», но «Ныне со Мною будешь в раю». А как Он простил ап. Петра? Он не сказал ему: «Ты жалкий трус, ты, на которого Я рассчитывал, думал, что ты будешь камнем, основанием Моей Церкви». Он не говорит ему: «Не досаждай Мне. Ты трижды предал Меня, но Я тебя прощаю». Он не говорит ему ничего о том, что произошло во дворе претории. Когда после Воскресения Он встречается с некоторыми Своими учениками на берегу Тивериадского озера, Он по-прежнему ничего не говорит ему. Но после трапезы Он отводит его в сторону и говорит: «Любишь ли Меня?» И Петр отвечает: «Господи, Ты знаешь, что я люблю Тебя». Но разве Господь не учил, что любить — значит быть способным отдать жизнь за того, кого любишь? И разве Он уже не испытал его любовь? Господь повторяет: «Любишь ли Меня?» Петр отвечает второй раз: «Ты знаешь, что я люблю Тебя». И в третий раз Господь говорит: «Любишь ли Меня?» И Петр может ответить: «Да, я люблю Тебя». И Господь прощает его, доверяя ему заботу о Своих овцах: «Паси овцы Моя» (Ин. 21,15-17).
А мы, когда обретаем прощение в нашем сердце, как можем явить это прощение, когда у нас его не спрашивают? Я знаю историю о двух сестрах-близнецах. Молодая мать оставила их, чтобы легче устроить свою личную жизнь, и они воспитывались в детском доме. Через 40 лет она, ни разу не видевшая их в течение этого времени, не проявлявшая никакой заботы о них, случайно узнала, где находятся её дети. И внезапно пережила глубокое раскаяние. Она послала им письмо, приглашая их с нею встретиться. Обе сестры были верующими, одна — мать большого семейства, другая — незамужняя, трудилась в церкви. Они молились, чтобы Бог помог им найти способ выразить своё прощение матери так, чтобы не обидеть её. Они ответили своей матери, что были бы счастливы встретиться с нею, и заключили своё письмо такими словами: «Мы благодарим тебя за то, что ты дала нам жизнь».
Прощение может быть выражено без всяких слов, отношением, в котором присутствуют примирение, любовь, радость, мир, приятие. Такое отношение невозможно иметь к тем, кто для нас «нежеланный». Мы не можем иногда даже посмотреть им в лицо. (И они часто тоже не могут смотреть нам в лицо). Слишком очевидно бывает, что мы не испытываем радости, встречая их, далеки от принятия их в свою жизнь. Это отношение выражается в том, как мы говорим, глядим, встречаем взгляд другого, в интонациях голоса, жестах, готовности легко и непринуждённо вести себя с ним, засмеяться на его шутку, в разделённой трапезе, за которой можно говорить обо всём и ни о чём; благодарное пожатие руки, искренняя радость от того, что есть возможность оказать этому человеку услугу. Всё это должно совершаться в терпении, потому что знаки прощения не обязательно тотчас же будут восприняты как прощение, не обязательно тотчас же будут приняты. Потребуется иногда много дней или много месяцев, по крайней мере, может быть, целый Великий пост, прежде чем даром Христа, нашим покаянием и нашей молитвой, нашим усилием исполнять главную заповедь Господню, другой сделается способным увидеть наше искреннее и глубокое желание примириться и принять это, как полноту любви, причастную Пасхе Христовой. И, может быть, войти вместе с нами в мир, всякий ум превосходящий, без которого не может быть нашего подлинного примирения друг с другом и ради которого Господь наш был распят на Кресте и воскрес из мертвых.
Протоиерей Александр ШАРГУНОВ, "Русский Дом"